Pабби Пинхас из Кореца (1726-1791) был духовным исполином, чье величие долгое время оставалось сокрытым от глаз современников. Впрочем, неизвестность ничуть его не тяготила — напротив, она казалась ему благословением. В тишине своих покоев, не тревожимый никем, он дни и ночи напролет отдавался изучению Торы, сокровенным молитвам и глубокому раздумью.
Но шило в мешке не утаишь: молва о прозорливом праведнике — то ли из уст учеников Великого Бааль-Шем-Това, то ли по воле Свыше — коснулась людских ушей. К дому рабби устремились паломники. Сначала неспешным ручейком, а затем и неудержимым потоком шли к нему обездоленные и ищущие: кто за мудрым советом, кто за молитвенным заступничеством, кто за благословением. И чем щедрее рабби делился светом своей души, тем гуще становилась толпа у его порога.
Вскоре этот непрекращающийся шум людской боли стал тяготить рабби Пинхаса. Ему казалось, что, отдавая часы бесконечным разговорам, он предает свое главное предназначение — чистое, неразделенное служение Творцу. Но как прогнать тех, кто искренне верит в твою помощь? Как отказать страждущему?
Тогда праведник решился на отчаянный шаг. Зная, что «праведник постановит — а Небеса исполнят», он обратился к Богу с необычной молитвой: «Господи, сделай так, чтобы я стал отвратителен в глазах людей, дабы они навсегда забыли дорогу к моему дому».
Молитва была услышана мгновенно. Людской поток иссяк в один день. Более того, когда рабби выходил на улицы городка, прохожие отворачивались, а воздух вокруг него словно пропитывался ледяным отчуждением. Рабби Пинхас ликовал: долгожданная тишина вернулась, и ничто больше не отвлекало его от уединенных бесед с Небом.
Так прошли трепетные дни Рош а-Шана и Йом-Кипура. Настала пора готовиться к празднику Суккот. Прежде ученики иешивы и благодарные горожане соревновались за честь помочь праведнику построить праздничный шалаш. Ныне же ни одна живая душа не переступила его порога.
Совершенно беспомощный в бытовых делах, рабби был вынужден нанять работника-инородца. Но у того не оказалось инструментов, а соседи-евреи из глухой неприязни отказали рабби в помощи. Лишь ценой неимоверных усилий его супруге удалось одолжить необходимое, и буквально за час до заката над двором поднялась хлипкая, перекошенная сукка.
Когда зажглись праздничные свечи, рабби Пинхас поспешил в синагогу. При всей своей любви к уединению он свято чтил заповедь праздничного гостеприимства и надеялся привести к своему столу хотя бы одного путника. В те времена бедняки, нуждавшиеся в трапезе, оставались после службы у входа в синагогу, ожидая приглашения. Но в этот вечер от рабби Пинхаса с пренебрежением отворачивались даже самые голодные скитальцы.
Вернувшись в свой пустой, продуваемый ветром шалаш, рабби едва сдерживал слезы. Он понял, какую страшную цену заплатил за абсолютный покой.
С тяжелым сердцем он приступил к обряду Ушпизин — традиционному приглашению небесных гостей, таинственно посещающих каждую сукку. Рабби Пинхас, обладавший даром духовного зрения, поднял взор и обомлел: у самого входа в шалаш, не переступая порога, стоял праотец Авраам.
Отец наш Авраам! — с болью воззвал рабби. — Почему ты не входишь под мой кров? В чем мой грех перед Небом?
И ответил ему Авраам, чей духовный путь был воплощением абсолютного милосердия и любви к людям: Я не могу войти в дом, где нет земных гостей. Моя суть — это Хесед, отдача и забота о ближнем. Там, где двери закрыты для людей, закрыт вход и для Небес.
Эти слова пронзили сердце праведника. В то мгновение рабби Пинхас пал ниц и слезно попросил Творца вернуть ему людскую любовь и сострадание.
Молитва снова была принята. Уже на следующий день к его дому вновь потянулись вереницы нуждающихся и ищущих исцеления душ. И хотя с тех пор рабби Пинхас навсегда лишился вожделенного покоя, он больше никогда не жалел об этом — ведь он понял, что истинный свет Торы раскрывается не в бегстве от мира, а в служении тем, кто в тебе нуждается.